Начальная страница

Тарас Шевченко

Энциклопедия жизни и творчества

?

17 [сентября 1857]

Тарас Шевченко

Варіанти тексту

Опис варіантів

Вчера мне ничто не удалось. Поутру начал рисовать портрет Е.А. Панченка, домашнего медика А. Сапожникова. Не успел сделать контуры, зо как позвали завтракать. После завтрака пошел я в капитанскую светелку с твердым намерением продолжать начатый портрет, как начал открываться из-за горы город Чебоксары. Ничтожный, но картинный городок. Если не больше, так по крайней мере на половину будет в нем домов и церквей. И все старинномосковской архитектуры. Для кого и для чего они построены? Для чувашей? Нет, для православия. Главный узел московской старой внутренней политики – православие. Неудобозабываемый Тормоз по глупости своей хотел затянуть этот ослабевший узел и перетянул. Он теперь на одном волоске держится.

Когда скрылися от нас живописные грязные Чебоксары, я снова принялся за портрет. Но принялся вяло, неохотно. Принялся для того, чтобы его кончить, и кончил, разумеется, скверно.

От этой первой неудачи я с досады лег спать и проспал прекрасный вид села Ильинского. Ввечеру, когда «Князь Пожарский» положил на ночь якорь и все успокоилось, я, чтобы хоть чем-нибудь вознаградить потерянный [день] две неудачи, принялся переписывать «Собачий пир», как вошел в светелку А.С[апожников] с К[ишкиным] и П[анченко] и ни с сего ни с того составился у нас литературный вечер. Капитан наш вытащил из-под спуда «Полярную звезду» 1824 года и прекрасно прочитал нам отрывок из поэмы «Наливайко», а Сапожников – отрывки из поэмы «Войнаровский». Потом А[лександр] А[лександрович] пригласил нас ужинать. И как это случилося в 12 часов, то за ужином оказалась именинница, а именно бабушка Любовь Григорьевна Явленская. Поздравили, и не один, и не два, а три раза поздравили. Потом начали отсутствующих имен[ин]ниц поздравлять, и я таки порядком напоздравлялся.

Несмотря на последнее вчерашнее событие, я сегодня проснулся рано и, как ни в чем не бывало, принялся за свой журнал, и пока братия еще в объятиях Морфея, буду продолжать «Собачий пир» до новой перепойки.

С зажженным фитилем, приложенным к орудью,

В дымящейся руке!

Свобода – женщина с широким, гордым шагом,

Со взором огневым,

Под гордо вьющимся по ветру красным флагом,

Под дымом боевым;

И голос у нее – не женственный сопрано,

Но жерл чугунный ряд,

Ни медь (звон) колоколов, ни палка барабана

Его не заглушат!

Свобода – женщина, но в сладострастьи щедром

Избранникам своим верна,

Могучих лишь одних к своим приемлет недрам

Могучая жена.

Ей нравится плебей, окрепнувший в проклятьях,

А не гнилая знать,

И в свежей кровию дымящихся объятьях

Ей любо трепетать.

Когда-то ярая, как бешеная дева,

Явилась вдруг она,

Готовая дать плод от девственного чрева,

Грядущая жена.

И гордо вдаль она, при кликах исступленья,

Свой совершая ход,

И целые пять лет горячкой вожделенья

Сжигала свой народ!

А после кинулась вдруг к палкам, к барабану,

И маркитанткой в стан

К двадцатилетнему явилась капитану:

«Здорово, капитан!»

Да, – это все она! Она с отрадной речью

Являлась нам в стенах,

Избитых ядрами, испятнанных картечью, –

С улыбкой на устах;

Она – огонь в глазах, в ланитах жизни краска,

Дыханье горячо,

Лохмотья, нищета, трехцветная повязка

Чрез голое плечо!

Она! В трехдневный срок французов жребий вынут!

Она! Венец долой!

Измята армия, трон скомкан, опрокинут

Кремнем из мостовой!

И что же? О позор! Париж, столь благородный

В кипеньи гневных сил,

Париж, где некогда великий клич вихрь народный

Власть львиную сломил, –

Париж, который весь гробницами уставлен

Величий всех времен!

Париж, где камень стен пальбою продырявлен,

Как рубище знамен!

Париж, отъявленный сын хартий, прокламаций,

От головы до ног

Обвитый лаврами, апостол в деле наций,

Народов полубог!

Париж, что некогда, как светлый купол храма

Всемирного, блистал,

Стал ныне скопищем нечистоты и срама,

Помойной ямой стал,

Вертепом подлых душ, мест ищущих в лакеи

Паркетных шаркунов,

Просящих нищенски для рабской их ливреи

Мишурных галунов;

Бродяг, которые рвут Францию на части

И сквозь плевки, толчки,

Визжа, зубами рвут издохшей тронной власти

Кровавые клочки!

Так вепрь израненный, сраженный смертным боем,

Чуть дышит в злой тоске,

Покрытый язвами, палимый солнца зноем,

Простертый на песке;

Кровавые глаза померкли, обессилен

Могучий зверь. Поник

Отверстый зев его шипучей пеной взмылен

И высунут язык…

Вдруг рог охотничий пустынного простора

Всю площадь огласил,

И спущенных собак неистовая свора

Со всех рванулась сил!

Завыли жадные! Последний пес дворовый

Оскалил острый зуб

И с визгом кинулся на пир ему готовый,

На неподвижный труп!

Борзые, гончие, лягавые, бульдоги:

«Пойдем!» – и все пошли:

«Нет вепря короля! Возвеселитесь, боги!

Собаки короли!

Пойдем! Свободны мы! Нас не удержат сетью,

Веревкой не скрутят!

Суровый сторож нас не приударит плетью,

Не крикнет: “Пес, назад!”

За те щелчки, толчки хоть мертвому отплатим!

Коль не в кровавый сок

Запустим морду мы, так падали ухватим

Хоть нищенский кусок!

Пойдем!» И начали из всей собачьей злости

Трудиться что есть сил;

Тот пес щетины клок, а тот кровавой кости

Обгрызок ухватил,

И рад бежать домой, вертя хвостом мохнатым,

Чадолюбивый пес,

Ревнивой суке в дар и в корм своим щенятам

Хоть что-нибудь принес.

И бросив из своей окровавленной пасти

Добычу, говорит:

«Вот, ешьте! Эта кость – урывок царской власти!

Пируйте! Вепрь убит».

Бенедиктов


Примітки

начал открываться из-за горы город Чебоксары… на половину будет в нем домов и церквей. – Чебоксари – місто на правому березі Волги, повітовий центр Казанської губернії. Відоме з 1469 р. В часи Шевченка на 4700 жителів у Чебоксарах було 13 церков і монастирів, 11 молитовень. Нині – столиця Чувашії.

Ільїнське – село на правому березі Волги між Чебоксарами і Козьмодем’янськом.

вытащил из-под спуда «Полярную звезду» 1824 года…– Йдеться про російський літературний альманах, який видавали в Петербурзі в 1823–1825 рр. декабристи О.О. Бестужев (1797 – 1837) і К.Ф. Рилеєв (1795 – 1826). Серед творів, надрукованих у книжці за 1824 р., були уривки з поеми К.Ф. Рилеєва «Войнаровский» («Юность Войнаровского», «Бегство Мазепы», «Смерть Войнаровского»), відомі поетові ще до його арешту й заслання. У 1842 р. Шевченко працював над ілюстрацією до неї, рядки з поеми «О как неверны наши блага, Как мы подвержены судьбе…» цитував у листі до В.М. Репніної від 24 жовтня 1847 р. Добре відомою Шевченку ще з молодих років була і поема К.Ф. Рилеєва «Наливайко». Уривки з неї («Смерть Чигиринского старосты», «Киев», «Исповедь Наливайко») друкувалися в «Полярной звезде на 1825 год».

Явленська Любов Григорівна – вдова старшого лікаря тифліського військового госпіталю Никифора Явленського (1788–1840), мати К.Н. Козаченко та І.Н. Явленського, бабуся Н.О. Сапожникової.

Л. Н. Большаков (за участю Н. О. Вишневської)